Давно замолкли последние отголоски где-то в голубом тумане хребтов Дауби-хэ, а мы напряженно прислушиваемся к затихнувшей дали… Сделали еще несколько неудачных попыток, пока, наконец, из-за второй гривы, влево от нас, не пронесся, как эхо, подобный же, но еще более красивый и звонкий голос ревущего зверя.
Природа на берегах Уссури. Фото_by Internet Archive Book Images@FLICKR.COM
ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩУЮ ЧАСТЬ РАССКАЗА МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ.
Рай земной для охотников
Так как зверь отозвался довольно далеко, то я воспользуюсь промежутком, хотя и полным волнения и, оставив читателя лучше в приятном, но тщетном ожидании, каково оно было на этот раз, — постараюсь познакомить с местом, временем и зверем.
Я начал свои записки «При впадении Уссури» и сразу остановился, так как был отправлен в командировку почти к верховьям этой реки, а теперь наш батальон переведен еще южнее — к истокам Дауби-хэ, самого южного и коренного притока Уссури.
Передвинулись мы с 48-го к 44-му градусу и по сию минуту устраиваемся на постоянную стоянку. Люди живут в землянках, одна казарма готова и места, совершенно дикие до сих пор, теперь уже верст на десять в квадрате тронуты топором.
Господа Маак, Пржевальский и Максимов знакомили нас в печати с этим краем. Люди салонные, говорившие о нем непечатно, уверяли, что мы умрем со скуки. Мало-мальски же поэты и охотники отзывались о нем, как о земном рае.
Так как сам я охотник, то более всего стою за правду последних и, если наши праотцы в одном раю с индийскими воинами, то да даст им Ваконда такие же чудесные места для охоты, как здесь.
Светлые и быстрые воды Эльда-го с дикой любовью рвутся в объятия своей менее пылкой и чистой сестры Туда-го, прорывая сопки, тайгу и утесы и, уже после встречи, немного успокаиваются, а гортанный голос манзы называет их от соединения — Дауби-хэ.
Обе сестры, как горные речки, неудобны для плавания даже на лодке. Вспухают весной до очень солидных размеров и глубины, а к зиме мелеют до невероятного. Берега почти везде с густыми зарослями и масса валежника заваливает русло.
Горный клин, образуемый соединением обеих рек, обилует козой, изюбрем, медведем, кабаном. Попадается олень и, нередко, ехидный царь наших лесов, — тигр, оглашает окрестные сопки своим ревом. В водах Туда-го и Эльда-го ловят жемчуг; на горных ручьях, падающих в них, бродячие манзы (представители одного из коренных народов края. — Прим. редакции) роют золото и на склонах сопок собирают дорогой женьшень.
Общий характер местности, по первому впечатлению, кажется однообразен: всюду, куда ни оглянешься, гряды сопок, почти одинаковой высоты, покрытые по сиверам густыми дубняками, заросшие по падям мешаным лесом и прерываемые сырыми и довольно широкими долинами рек и ручьев.
Солнопеки сопок обросли густыми ореховыми и дубовыми кустарниками, неопадающими и зимой, и предупреждающими чуткого зверя о приближении охотника. Небольшой процент гор, непокрытых ничем, кроме тощей травы и сереющих для глаза пятнами россыпи или скалы.
Но, стоить лишь охотнику ознакомиться немного с этими однообразными сопками, с их падями и распадками, как картина, совершенно изменяется: забравшись внутрь гор, вы вплоть видите то, на что не хотели смотреть издали и глаз пленен окончательно.
Лучшая пора?
Взбираясь густою падью вверх, вы встретите массу разных пород дерев, не стесняющихся тем, что они разных климатов, и дружно побратавшихся спутанными ветвями. Дуб, тальник, кедр, береза, ильма, ветла, ясень, бархат, осина, ель, грецкий орех, акация — все это в падях растет без всякого разбора, ютится к влаге ручья, путается в винограднике и еще какой-то «ползучке» и вверху боковых отлогостей распадков постепенно переходит преимущественно в дубняк.
Взберетесь на сопку, вам открывается совершенно другая картина, — редкий на вершине горы дубняк и почти чистый солнопек позволяют вам любоваться ею: горы тянутся так далеко, что постепенно пропадают в своем голубом одеянии. Черные кедровники пятнами разбросались там и сям и расползлись по бесчисленным и самой прихотливой формы распадкам.
Серебристые ленточки рек змеей ускользают в роскошную зелень и, выпрыгнув из нее снова, самыми чудными и неожиданными зигзагами пробегают то открытым лугом, то жмутся к самой подошве нависших сопок.
Тут только поймешь сколько простору и приюта для всякого зверя и тут же дрогнет сердце от беззаветного приволья — будто тебе это все принадлежит и нет границ для самых пылких желаний самого жадного охотника…
Я начал свои записки в сентябре и поэтому поведу их со здешней осени. Есть ли что-нибудь лучше здешней осени для охотника?! Жар и гнус — враги заморозков — убрались еще раньше появления последних, хотя откуда-то и народилась мохнатая с белыми лапками мошка, но уже далеко не такая многочисленная и назойливая, как ее улетевшие собратья.
Легко и светло стало ходить по гривам: по утрам лист не шебаршит и своим желтым ковром далеко и ясно выдает контур любого животного сквозь поредевшие ветви и стебли обсыпавшейся более нежной растительности.
В погоду валится уже орех с дуба; виноград повкуснел и почернел от заморозков. На лугах, по канавам и у полей все чаще и чаще появляются фазаны…
Охота на самца оленя
Промышленники из забайкальцев давно поналадили себе трубы на изюбрей и неистово ревут в них в досужее время, — кто наново учится, а кто старое повторяет… Обессилевший от жары и бескормицы, начал заедаться медведь, и кабан тоже…
Изюбрь, с окрепшими вполне рогами и бардовой шерстью, достиг полной красоты и силы и зарями его звонкий голос смело вызывает противника. В эту пору охота на него самая добычливая, и я постараюсь сообщить о ней что знаю.
Описывать наружность зверя я не стану, так как он очень хорошо описан у господина Черкасова и других, а я, грешным делом, подробным измерением и точным изучением масти и всего другого не занимался. У нас про убитого спросят только: «сколько отростков?» или «сколько мяса?». Иногда прибавят: «бардовый или красный?». А во время пантов: «с пантами или нет?»
Вот эти, самые насущные вопросы для охотника я объясню, как знаю. Забайкальцы все говорят, что зверь начинает реветь с Семенова дня (1 сентября) и гоньба продолжается целый месяц. Здесь же, как мне кажется, рев начинается, по крайней мере, неделей раньше и настолько же ранее кончается.
Труба для реву делается самая бесхитростная — из кедрового дерева выдалбливаются два желобка, длиною четвертей около трех. Когда их сложишь, то они образуют формы вытянутой рейнвейнской бутылки. Самое хитрое — это угадать прорезать в меру дырочку для губного отверстия. Затем обе половинки склеиваются — и труба готова.
Инородцы (гольды, орочены, манзы) делают трубы преимущественно из бересты — длинные полосы ее, дюйма 2–3 шириною (около 5–8 сантиметров. — Прим. редакции), наматываются в виде трубы поперечными кольцами, снаружи же привязываются тоненькие палочки вдоль, чтобы труба не сложилась или не распустилась.
Делают еще трубы, за неимением под рукой другого материала, из толстых стеблей травы (дудки): более тонкие колена вкладываются в более толстые, так что труба суживается к губам, насколько требуется. Такая труба делается длиною около полутора аршина (свыше одного метра. — Прим. редакции) и имеет звук более слабый.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Иван Алмазов, 1884 год
